Jan. 17th, 2017

sasha_bor: (Default)
15 января в 14:27 ·
*у нас идет горизонтальный снег*
Вчера у меня были огласительные беседы. С каждым разом, с каждой субботой я всё больше и больше начинаю понимать башкой – да ладно у меня башка-то: всего три дырки... хорошо, пять... но, всё-таки, неудачливый у меня некий ум, чего ж с него взять? – а я вот так: гипотетической башкой, «нусом» («нус»: др.-греч. νοῦς — мысль, разум, ум) вдруг начинаю понимать и симпатизировать им всем, пришедшим, им всем, людям, всем своим сердцем сочувствовать и чувствовать этих полухристиан (хотя «полухристиан» не бывает), и этих «полусовков», (хотя наполовину совков тоже не бывает), полуязычников (этих вообще по осени считают), но на полный «постой паровоз» от души искренних. Это когда уже они не выдерживают меня, вещающего из-за учительского стола им всякое богословское.

Остались после лекции у меня две старушки. Одна – сверкает глазными яблоками как теми бриллиантами: они у неё на отсвет лампы даже бликуют и опалесцируют. И я понял, что она – православная христианка.

А другая: просто светится себе тихонько, как будто она проглотила светлячка, и у ней с тех пор сидит он: огромный такой хороший светлячок и светит сквозь кожу бабушке наружу в окружающие миры теплым таким синим светом. Но снаружи всё цивильно: в коричневом пальто бабушка пришла, которая со светлячком-то внутри, в пуховом таком пальто, только без зубов (некоторых, но посреди рта). Это-то меня и подкупило.

Бабушка захотела креститься. «Да женщина, да хорошая! Давайте я вам всё еще раз расскажу?» – «Не-е, вы очень хорошо и звонко рассказывали, доступно! Я пойду завтра, покрещусь».
А сопровождающая бабушка, которая с бриллиантами вместо в глаз, улыбается на все четыре фронта: на два Белорусских улыбается, и на два Украинских. Да и приплясывает такая, и сообщает мне: «А она у нас (это про ту, вторую) учитель пения: всю жизнь проработала учителем пения! У неё и голос такой: мамочки мои! Вы себе даже не поверите!..» – «Отчего же? Поверю!» – говорю.

А учитель пения бабушка мне одним зубом всё-то улыбается, сияет, но и боится немножко: я это умею чувствовать. Говорит мне: «А вдруг не получится?» – «Крещение, – говорю, – не может не получиться! Что бы у вас не случилось, что бы не произошло, а духи злобы поднебесные – те ещё циркачи: а вы будьте как солдат! Солдат решил, получил от офицера приказ: завтра из окопа утречком бежать вперед! И я побегу в бой в атаку. Вот и вы решите: «завтра!», и все бесы отлипнут, отпадут сами собой! И вас обязательно крестят! Ничего не бойтесь!.. О чем можно, – говорю, – переживать? Что столика в заказанном ресторане не окажется, что с работы вдруг уволят с бухты-барахты, что внуки перестанут приезжать, потому что выросли. Можно бояться о том, что подорожает картошка или хлеб, что Москву вытянут ещё и в другую сторону – до Вологды... Много, о чем можно бояться! Я этот список могу до-о-о-олго перечислять, но – но! – переживать о том, что вас не крестят – это ерунда какая-то! А потом вы станете у нас на клиросе петь, как креститесь, у нас вечно певчих не хватает, а у вас образование и стаж ой-ё-ёй!»...

Ушли они, поблагодарили меня, что я «всё-понятно-рассказываю», и я пошел домой. Честно говоря, чуть устал, да. Очень тяжело существовать, когда люди тебе нравятся, и ты их любишь. Тяжело, будто на плечах Валуев сидит, а ты его несешь...

И вот, я встретил уже возле маминого дома соседа, нашего давнего соседа дядю Сашу. Он был наш сосед с 88-го года, когда мы переехали из первого подъезда в шестой (в одном и том же доме). Вот он с тех пор – наш, то есть и мой сосед тоже.

А это очень интересная история: дядя Саша – электрик в РЭУ, причем уже лет пятьдесят с хвостиком, а возрасту он вообще бесконечного. Жена же его, Ингрид – ух! – старший преподаватель одной кафедры биологии одного очень известного вуза, очень-очень известного вуза очень-очень известной кафедры.

Вот такая, для меня жутко интересная семья, которую я всегда, честно говоря, ставил самому себе в пример в голове, всю свою юность и взрослость.

Дети их давно выросли, внуки – тоже выросли, все разъехались, и они так и живут с тех пор нашими соседями, хотя вот эту нашу соседнюю с ними квартиру год назад некоторый человек продал.

Так вот, о чем я. Мой папа, когда еще был жив, любил выпить водки. Дядя Саша – тоже любил, да и сейчас – дай, Господи, ему, хорошему человеку, здоровья! – тоже не отказывается. Я вчера смотрю: а он из гастронома с хитрецой в глазу тащит с характерной походкой, которая, походка, изображена памятником Вацлаву Воровскому, тащит домой поллитру, бережно её кутая в сорванный с шеи лохматый перестроечный шарф.

Так вот, и как-то, когда я работал с отцом в одной редакции, и мы вместе возвращались с ним домой, мы встретили дядю Сашу, который шел домой со смены со штофчиком в рукаве.
Мой папа, боевой офицер, летчик, воевавший вообще чуть не по всему миру, с интересом спрашивает у дядь-Саши:

– Сосед, а куда ты её прячешь?
– Да моя Ингрид жутко боится электричества, я бутылку в щиток в прихожей ставлю.
(Надо напомнить, что дядя Саша – электрик со стажем чуть не в полвека).
– Ну и? – мой отец сверкнул заинтересованным глазом.
– Ну и я её в электрический щиток и ставлю, за счетчик, за три фазы.
– Так ведь, – говорит изумленный мой папа, – она же, Ингрид, сразу найдет! Дверцу откроет и сразу найдет!..
– Ну и что? – смеясь вперемешку с табачным кашлем, отвечает дядя Саша, – Ну и найдет, а взять-то – не возьмет! Потому что она жутко боится электричества!..

В этом есть что-то глубоко христианское и очень мудрое. Ну, и смешное, конечно. Но очень мудрое! «Боишься влезть? Так не лезь!» И нам не надо бояться «лезть»: возможно, в нашей с вами, ребята, жизни всё бы тотчас бы поправилось, если б мы не боялись этих «трехфазных проводов». К Богу надо лезть с дерзновением, зажмурив глаза и закусив ленточку от бескозырки. А если шибанет током, то так тому и быть: «Достойное по делом своим приемлю! Помяни мя, Господи, во Царствии Своем, аминь!»...

Такие дела, ребят!

***
15 января в 20:46 ·
*кое-что о фильме*
Я вчера, ребята, решил "пока не спать" и посмотрел один фильм, угораздило же меня посмотреть. Фильм не такой, что я "про войну" обычно смотрю, с поцелуями в окопах под взрывы петард и хлопушек с финтифлюшками. Фильм я вдруг посмотрел очень и очень настоящий. Угораздило же меня, дурака! Намекал ведь мне ангел: "Не смотри, дурья башка! Посмотри, не знаю, лучше мультики перед сном!... " Да куда ж мне, скудоумному-то. И вот, я полез и посмотрел.

Это очень крутой фильм, ребята, прямо, не знаю, ну вот: смотришь и пальцами от того, что сделать ничего не можешь – это ж фильм, он же понарошку! – а все равно весь фильм этот сидишь, как дурак, и пальцами-суставами хрустишь.

Картина эта с двумя главными героями: мамой-проституткой, которая полная дрянищще, и её дочкой – пятилетней девочкой, которая её, дрянищще это, очень любит.
Ни названия не скажу, ни ориентиров. Но вот что скажу: мне 42, и я много фильмов, было, посмотрел. Но как же мне хотелось вчера ночью залезть туда в экран, обнять эту самую девочку, а маме той – очень сильно от души дать по рогам со всей пионерской, комсомольской и коммунистической совестью... Но я ж не этот, не Копперфильд, я в экраны просто так не залезаю.
А погибает в конце кинофильма, конечно, вы понимаете, кто...

В общем, потом я не спал до самого утра и всё-то думал: мы, то есть наши, мы не можем просто так посмотреть: «Вот, посмотрел фильм», как остальные европейские народы, похохотать чего-ничего под хруст жаренной кукурузы и потом пойти себе домой, к детям. Мы же от переживания хотим в экран туда залезть, мы плохому должны, мы просто обязаны ему – плохому – морду набить до, то есть опередив главного героя!

Мой отец перед смертью почти постоянно смотрел НТВ, всякие вот эти пятикопеешные сериалы, галимые и стремные. Я его каждый раз спрашивал тогда: «Пап, ну зачем ты смотришь эту х... эту ерундистику?» А он мне отвечал: «Я смотрю это для того, что моя душа радуется: хотя бы там добро-то побеждает». Добро – это эти все актеры-милиционеры, которые всякие... хм... такие, короче... ну вы понимаете, о ком я.

Вот поэтому для нас, для нашенских, фильмы ужасов – это и правда фильмы ужасов. А порнофильмы – это не понарошку, это по-настоящему такие фильмы, там всё: по-настоящему.
Одна моя знакомая монахиня как-то сказала: «Всё бывает только по правде!» И это так. Это очень глубокие слова. Я говорил своему сыну: «Вот ты играешь в Варкрафт или во что-то такое. Ты убиваешь там постоянно кого-то. А ты врубись, сынка, что всё бывает только по правде! Ты по правде кого-то убиваешь. Пусть они там и нарисованы с той стороны, они, пусть, все и понарошку. Но ты-то, ты – не понарошку, и ты КОГО-ТО убиваешь, разве нет?»

Поэтому я, посмотрев этот фильм, всё-то до сих пор мечтаю выкрасть эту маленькую девочку и удочерить. Хотя, конечно, эта маленькая актриса уже давным-давно получила уже гонорар, и отдала его маме, и живет, и горя не знает. Вот «такой, бл..., шоу-бизнес, е... м...ф...а». Такие дела.

***
Вчера в 17:04 ·
*эх*
Так вышло, что сегодня в шесть утра умер мой тесть, Василий Иванович. Он встал куда-то пойти в шесть утра с койки в хосписе, сделал один шаг от кровати и тотчас умер.
А я, дурак, в шесть утра молился чего-то, не знаю, что-то вдруг подбросило и подвигло. Дак о чем я? Отцы мои дорогие, что меня читают, православные ребята и сестрички, прошу: помолитесь о новопреставленном Василии! Очень прошу. Он был замечательный классный мужик. Резкий и грубый – это да, но и очень душевный был и мягкий. Он же был бурильщиком последние почти 40 лет, а то и больше того. С геологоразведкой проездил-пробурил вообще черте знает где дырок! Весь Союз дырками истыкал.

У него было от Совков десять лет лагерей, жена его, Александра Петровна, и Наташка-девочка – тогда еще моя будущая жена, тогда еще совсем девочка, остались без него вдвоем в городе Грозном.

А потом пришел этот дебил Дудаев, когда моей жене-девочке (будущей) тогда только еще исполнилось 16-ть, и чеченцы стали на улицах брать русских девочек себе. Про запас. Тогда-то моя тёща быстро продала дом у ж/д вокзала (его, кстати, одного из первых и накрыли наши грады в Первую Чеченскую) чечену-соседу, который смеялся над ними, хотя еще неделю назад они делились с ним солью и мукой. Он, чечен, купил дом задарма и всё-то хохотал: «Скажи спасибо, русские!»

А потом херакнул Град, и от этого дома, и от его собственного дома – остались только палочки, крестики и нолики... Ну это ладно...
Потом этот дом накрыло Градом.

А Василий Иванович сидел в это время в тюрьме... Его выпустили, когда моей жене Наташе (будущей) уже исполнилось «скоро поступать в университет», а средний сын Вовка – был замечательным подростком. И это сущая правда.

Но как Василий Иванович откинулся, тотчас родился и младший брат Коля.

Василий Иванович был путевый человек, я дружил с ним больше, чем со всеми членами семьи жены вместе взятыми. Впрочем, Вова: я его очень сильно уважаю, очень. Он замечательный молодец, и дай Бог, чтобы он этого не читал: он обидится. Он замечательный человек.

Когда, я вольно перескажу, Василий Иванович приехал навестить сына Вовку хорошего в Ставрополь в ихний там этот, как его, университет, то – случись же несчастье! – Вовку побили на остановке автобуса хулиганы. И тогда Василий Иванович вышел на ставропольскую тропу войны. Он измудохал всех хулиганов вообще в радиусе в три километра, которые ему попались: многие прятались в канавах и за поленницами.

А когда ему, Василию Ивановичу, таки донесли, что он бьет не тех, но ему сдадут виновных, он милостиво подождал....

Я несколько раз ездил с ним вдвоем по трассе Москва – Зеленокумск и обратно, мы курили с ним, когда я еще курил, в три свистка курили в окна, мы шутили и рассказывали за жизнь.
Триста тысяч историй я могу рассказать об этом человеке. Потом. Расскажу. А сейчас, дорогие православные отцы, братия и сестры мои: вздохните, пожалуйста, о новопреставленном Василии: он был очень хороший человек, такого-то больше не вернешь!

***
8 ч ·
*случай, который я подсмотрел*
Вот так только что было, случилось со мной одна замечательная штука: выдумывать мне резона нету, я правду расскажу. Ездил я сначала за направлением в поликлинику, потом к жене милой зашел: пусть и не пускает на порог, а всё равно: живая душа. Обнял её, не разуваясь, конечно, в прихожей обнял, поцеловал в её эту замечательную макушку, а она на плече у меня расплакалась. Сказал ей: «Милая, будь уверена, все мои знакомые священники: и лично, и по соцсетям будут молиться о твоем папе, о Василии!» Чмокнула она меня в ответку куда-то между небритой скулой и тугим на слух моим ухом, и я поехал к моей маме обратно на перевязку.

И вот сижу я на детской площадке у подъезда, где раньше моя дочка Варя, которой сейчас 19 лет исполнится, где раньше мой Ваничка, которому сейчас 14 лет исполнится, где моя дочка Соничка, которой скоро исполнится 3, которая уже успела несколько раз тут поиграть, где все они, мои дети, все они гуляли и веселились с разницей в 16-ть лет (а посредине между дочками: Ваня)...

И вот сижу я – мне еще 10 минут есть посидеть, – и смотрю: по дорожке среди сугробов большущих мимо первого подъезда идет батя какой-то. Незнакомый батя, но толстый такой, как я, хороший. Я глаз сощурил: посмотреть.

И вдруг отца обгоняет на третьей скорости девушка. Хорошенькая такая, в куртке с капюшоном белого цвета, в тон снега, что насыпало за вчера-сегодня. Оборачивается резко у носа отца-иерея и делает ему земной поклон: это чтобы рукой земли коснуться. Я зарделся, всхлипнул и подумал: «Господи!..», а батинька тот: тоже – вижу! – улыбнулся и сложил перста в иерейское благословение. А та девица в белой курточке вдруг, проигнорировав благословение, наклонилась до земли ручкой – хоба! – и выудила этой самой ручкой из сугроба за шкирку мальчишку лет трех с красным таким ранцем за плечами: он туда загодя, по всей видимости, ухнул, разбегавшись от ощущения свободы после сдерживающего садика; там-то, под километрами снега, мальчик и скрылся с головою и со всем ранцем.

Это было очень издалека красиво и весело, ребята. Вот она склоняется перед священником опускает руку, тот – благосклонен, и тут она этой рукой из сугробы выуживает мальчишку! Ой-ёй! Я рассмеялся, да и батя, смотрю, захохотал...

Вот так и спасет Господь всех нас: из сугроба зашкирку. Вот так и мы, олухи, спасемся. Дай-то Бог тому «священнику» чувства юмора, как этому моему. И я как-то душою успокоился за тестя, шел домой и всё-то вспоминал: где я у него дома, когда гостил, видел этот самый красный ранец!? Где я его видел?.. Был – это точно!

Поклон, ребята.

***
3 ч ·
*дома-дома*
Снова я ходил в аптеку. На перевязки тех расходников хватает на три дня. Там, в аптеке, девушки меня уже, блин, полюбили. Я их в окошко учу уму-разуму, а они мне обратно, хихикая, подсказывают советские аналоги подешевле.

И только одни у меня мысли, кроме «Господи, помилуй!»: да, блин, лучше уж в канаве, лопухом укрывшись в срамном месте, и так и помереть, чем родных-то гонять по городским аптекам, где каждая стерилизованная марлечка или ваточка на полторы тысячи потянет. Я, конечно, утрирую: не каждая. Но на пять дней их мне нужно десять марлечек и около полста ваточек. Хоба! – простые вычисления, и я снова отдаю какие-то невероятные деньги.

Стоял возле бойлерной, зажмурившись. Я очень люблю в сумерках, когда у панельных домов на кухнях у некоторых граждан свет горит, очень я тогда люблю стоять и смотреть в окна, на эти рабочие панельные дома. Свет у них, у некоторых, горит разноцветный, красивый, даже веселый. Мне как-то мой бомжик, Женя, который уже помер, говорил, что он вместо елки на Рождество – куда ж бомжу елка? – вместо елки смотрел на эти окошки в панельных пятиэтажках и в наших, в девятиэтажках: наши вообще до неба сверкают разноцветными огоньками и лампочками! Ведь, у кого занавески зеленые, а у кого – синие, а у кого – красные, а у кого – в крапинку! Нарядно же и красиво.

Однажды я общался с олигофренами-ребятами: так получилось. Они очень хорошие и, в общем-то, маленькие были, как мои родные дети. Очень хорошие. Хоть им и под сорок лет всем, но они как пятилетние дети живут. Только курить за ворота интерната бегают. Прячутся от нянечки, а та: «У-ух! Вот я вас ща тряпкой!» И те – врассыпную! А сама-то та нянечка: в два раза их моложе.

И вот поставили меня вечером, отец игумен С. поставил, говорить речь о вреде курения. Это всё равно, что поставить меня (или любого из вас, ребята) посреди детского сада с кучей насельников-деток в колготках и заставить рассказать им лекцию о кромешном вреде шоколада, мороженого, эклеров, воздушных змеев, мамы, бабушки, потом: папы, игрушек, мультиков, ледяных горок... ну и, конечно, конфет.

И вот я, ребята, начал говорить. А что ж говорить, если я только вот-вот пару лет назад сам только бросил!?

Вот я начал плести: «Знаете, ребят [а мы с отцами и персоналом их всех «ребятами» называли, потому что они и правда дети], что такое свечка, которую вы поставили Богу?» – «Не-е-ет», – замычали ребята и придвинулись ко мне поближе на своих скамейках. – «Ненужно нашему Богу наших свечек просто так, как они вот такие есть, Ему слез наших нужно о ребятах близких, о себе, возле наших же огоньков. Царь Давид говорил вот что: «Жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит». Богу нужно наше сокрушенное сердце, а не палочка воска с огоньком. Поэтому-то и ставят свечи в храме: это не обряд, не магия, не «приношение» – это мы Богу как в телевизоре показываем, когда свечку зажгли: «Смотри, Боже мой хороший! Я всем сердцем к Тебе стучусь: прости меня, дурака! Я столько наделал!» Вот поэтому мы и зажигаем свечи». – «А курить-то здесь причем?» – спросил Петя, самый «взрослый» из них. – «А ни при чем. Главное: с какой мыслью курить. Если во славу Божию, если в покаяние курить, если ваша душа этим дышит: ну, курите, чего уж там? Вам досталось по самые гланды в этой жизни. Но вы, зажигая сигаретку, сбежав за ограду Дома инвалида, перед тем, как затянуться, прошепчите, прошу вас, ребят: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» А Бог – все управит...»

Ох и отругали меня потом слышавшие это всё дело монахи! :))) Получил я по соплям...

Profile

sasha_bor: (Default)
sasha_bor

April 2017

S M T W T F S
      1
2 345 6 7 8
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 10:42 pm
Powered by Dreamwidth Studios